«Джоконда» из больницы. Записки из сумасшедшего дома о творчестве пациентов

Mona-Lisa-La-Gioconda
Искаженные копии «Моны Лизы» в Яндексе.

1. «Когда он был живой, то рассказывал…»

В «картинную галерею» на территории психиатрической больницы я попал неожиданно для себя во время интервью с врачом-психиатром кафедры мединститута. Разговор зашел о молодых наркоманах-«хиппи» и «продвинутых ребятах», практикующих «расширение сознания» и уход в мир грез, галлюцинаций.

И тут мой собеседник в белом халате отворил дверь в комнату по соседству — и я обомлел: со стены на меня смотрела знаменитая «Джоконда», или «Мона Лиза», воспетая великим Леонардо да Винчи.

Но эта «Мона Лиза» была больна: тревога застыла в глазах, десятки кровоточащих булавок воткнуты в ее грудь, шею, руки. Я такого не видел! Лишь много времени спустя — когда границы мира распахнулись для бывшего СССР — я нашел подобное у причисляемой к сюрреалистам мексиканской художницы Фриды Кало, многие картины которой — в том числе «Сломанная колонна» (1944 год) — были воплощенной болью: Фрида была калекой, страдала депрессиями, лечилась от алкоголизма.

И гвозди в теле на ее картине были почти такими же, как на «Джоконде» в стенах кабинета психиатра на территории больничного городка. Здешняя «Мона Лиза» на глазах умирала от боли, воткнутые в нее булавки кровоточили, как гвозди, вбитые в Христа…

— Тут все картины подарены нашим пациентом, художником-наркоманом, — пояснил врач. — И я даже могу назвать наркотик, который вызывает эти болезненные кожные ощущения, похожие на уколы…

La-Columna-Rota
«Сломанная колонна» (1944). Художник Фрида Кало.

В комнате, кроме «Джоконды», была галерея картин. И во время наших бесед врач иногда обращался к ним как к иллюстрациям наркотических состояний.

— Вот здесь отразилась наркотическая ломка, — объяснял он сюжет сюрреалистической картины, на которой из тупоносой женской туфли на низком каблуке торчала жирная шея в складках и уродливая голова стареющей женщины, тупого и отвратительного существа с кудряшками волос.

Это отвращение от того, что художника, молодого парня, в наркотическом похмелье «ломало» без дозы, — объяснял врач.А когда он, шатаясь, пошел на кухню попить воды, то силы оставили его — и он рухнул в коридоре. И стоявшая перед лицом туфля его сестры была единственным, что он видел несколько часов подряд. Она являлась ему во всех уродливых проявлениях больного сознания, была ему отвратительна: лежавший без сил, он не мог даже отодвинуть ее, туфля стала наваждением. И, чтобы избавиться от него, парень потом нарисовал эту картину маникюрными ножницами сестры — поскольку кистей дома он не нашел…

Да, на стенах в кабинете психиатра была история болезни! Но даже в этой болезненности была видна одаренность художника, его талант! Где он видел эти «сюрреалистические» образы, такое смешение красок и гротеска — у Сальвадора Дали, Пикассо — или нигде не видел, а сам творил? Но картины этого анонимного живописца (врачебная тайна не выдает имен!) притягивали в себе, как магнит.

Особенно одна, поразившая меня, на которой в желтом монашеском плаще, скрывшем лицо, сидел в «позе кучера» (то есть свесив руки с колен) старый монах. Обвисли костлявые пальцы рук, вместо лица — глубокая тень, у костлявых босых ног — черная вода: болото. А за фигурой монаха по желтой унылой пустыне уходила вверх одинокая дорога со столбами…

Это как бы символическая жизнь художника, — начал врач. — Про монаха он говорил: «Вот это я, этот странник. А сзади дорога — мой путь, где столбы — потери. Вот тот столб — был друг, но теперь его нет. А этот столб — была любовь, девушка, но я ее потерял… Все столбы позади. И вот я, одинокий монах, сижу возле черной воды — зовущей меня смерти, но не решаюсь сделать последний шаг…». И еще, когда он был живой, то рассказывал…

— Как это «когда был живой»? — охнул я: ведь все время думал, что говорим о живом художнике…

Да нашли его дома мертвым, когда он выписался из больницы, — вздохнул врач. — Видимо, передозировка наркотика. Только и остались от него картины, которые он нам, врачам, дарил…

Не знаю почему, но картина с монахом завораживала и притягивала — как притягивает меня в Третьяковке «Христос в пустыне», столь же одинокий и босой перед смыслом жизни и вечностью…

Kramskoi_Christ_dans_le_desert
Картина Ивана Крамского «Христос в пустыне». Государственная Третьяковская галерея.

Каждый раз, приходя интервьюировать в психбольницу, я просил еще раз посмотреть «галерею». Но в один из моих приходов кабинет встретил пустыми стенами…

Родственники парня-художника забрали у нас все его работы, — развел руками врач. — Видимо, мы их уже никогда не увидим

Уже прокатилась перестройка, наплывали 90-е годы и рынок, скупщики ранее запретных картин и зарубежные эмиссары-искусствоведы рыскали по стране и покупали коллекции непризнанных художников, делая огромный бизнес.

Я так и не узнал, какая дальнейшая судьба была у картин «нашего Сальвадора Дали». Но у меня к тому времени сложилось решение устроить публичную выставку картин и художественных работ пациентов психиатрической больницы. Ведь в отделениях лечебницы, куда я ходил, у многих врачей висела живопись, и порой не бездарная, людей, которые по-иному видят мир и себя в этом мире. Время было такое, что табу сыпались одно за другим, общество проснулось и ждало нового… И та «галерея» в кабинете психиатра послужила «фитилем» для необычного решения.

И я начал под эгидой газеты, где работал тогда, готовить благотворительную выставку картин, что годами пополняли «запасники» лечебного учреждения…

2. «Мир у нас один»

Одной из проблем было то, что не все работы из клиники можно было показать на выставке.

Вот я в кабинете врача психиатрической больницы, он рассказывает, что одна из пациенток — молодая девушка с проблемами — в состоянии психоза отрезала свои пышные волосы. Какое-то время она скрывала причину, но потом принесла врачу в подарок свой рисунок. Хворые душой — как дети: зачастую передают ощущения таким способом…

На рисунке девушки — длинном листе ватмана — вдоль торговых рядов шел маленький голый человечек, даже не человечек, а его бледный белый силуэт без лица и каких-то черт. А рыночные ряды кишели недобрыми торговками в платках, кулацкого вида мужиками в картузах и фартуках. Человечек ежился на фоне их хмурости, жадности, недобрых усмешек, злых взглядов на его наготу…

Наверное, это второе «я» моей пациентки, — пояснил врач, — воображаемое существо. Она сказала, что человечку зябко в этом мире, он замерз, он страдает, он просит его согреть… И она отрезала свои волосы, чтобы согреть ими голого человечка, одинокого среди людей…

Я смотрел на карандашный рисунок, на этот крик души, как зачарованный:

— Отдадите его на выставку?

— Что вы! — замахал руками врач, пряча ватман. — Она ведь нарисовала это, доверяя мне. Как я могу это выставить на публику?

…В целом же в больнице к идее выставки отнеслись положительно: никто и никогда не предлагал им выставить на показ публике творчество людей с нарушенной психикой. Я оказался первым городским сумасшедшим, предложившим эту бредовую идею.

Что было логично, если вдуматься. В 1991 году я под эгидой информационно-рекламной газеты с 300-тысячным тиражом, будучи ее редактором, провел первый в России «Конкурс обжор» в содружестве с драмтеатром: сюжет этого стилизованного шоу-конкурса дважды показывало российское телевидение. В течение трех лет для поддержания тиража моей «Недельки» (так рекламную газету звали в городе!) я устраивал то выставки, то конкурсы и акции — словом, «съел собаку» на презентациях.

С таким «багажом» я в качестве организатора конкурса подписал несколько договоров — с больницей, спонсорами.

Идею благотворительной выставки «Мир у нас один» поддержали художники: председатель правления Союза художников Башкортостана Николай Калинушкин отдал ей центральный выставочный зал, а член правления СХБ Евгений Винокуров отобрал для показа публике лучшие картины живописцев психбольницы.

5 ноября 1992 года благотворительная выставка пациентов Республиканской психиатрической больницы с названием «Мир у нас один» открылась в Центральном выставочном зале Союза художников Башкортостана на ул. Революционной в Уфе.

Надо ли говорить, как ждали выставку врачи, чтобы привлечь общественное внимание к проблемам психического здоровья населения.

Но еще больше, наверное, выставку «Мир у нас один» ждали сами пациенты. Один из них, художник Ш. (газетчики беседовали с ним в присутствии врача) с волнением говорил: «Если мои работы отберет комиссия, то это будет первая выставка в моей жизни». И было жаль, что парень-художник, написавший свою «Джоконду» и старика-монаха в конце дороги, так и не дожил до показа своих работ.

Надо отметить, что для Ш. и многих пациентов — как для той девушки, что отрезала свои волосы для голого человечка, — их работы являлись «посланиями миру», надеждой на понимание и на то, что наш добрый взгляд на их творчество не даст больным чувствовать себя изгоями… «Радует, что человечность еще сохранилась», — оценивала пресса реакцию на выставку.

3. «Помилосердуйте, братцы!»

Только не все было так хорошо. Был и плевок! По итогам выставки одна из бойких журналисток, насмехаясь над выставленными поделками и холстами душевнобольных, дала заголовок своему творению в вечерней газете: «Мир у нас один… убогий».

Статья была с пассажами: «Забавно, совершенно одинаково выглядят салфетки „заглушенной“ антидепрессантами душевнобольной и „заглушенной“ на производстве, а после взявшейся за спицы вблизи от ноющей Марианны нормальной женщины… Опять же мир у нас один» — и изобиловала оценками с высоких эстетических позиций журналистки: «данная экспозиция не соответствовала моим ожиданиям», «могла бы благополучно украшать стены больницы, не вызывая у зрителей чувства жалости к окружающему и стыда за нашу убогость»…

Наверное, нет ничего святого, на чем не «оттопчется» иной журналист со своим «забавно» — по отношению к больным людям… Надо думать, с каким чувством воспринята была эта статья родными душевнобольных, пациентами, до которых дошла газета…

statjya
Та самая злопыхательская статья!

Я считаю, что ответ на это обвинение в «убогости» дали сами посетители выставки — как замечательны их слова в книге отзывов: «Дай Бог здоровья этим людям».

Заметим, что глас «эстетствующей» журналистки так и остался в одиночестве: он не был поддержан ни зрителями, ни искусствоведами, ни художниками, понимавшими благотворительный характер выставки.

Можно бы сказать много слов о милости к больным и слабым. Но их уже сказал Лев Толстой устами одного своего героя — солдата, взывавшего к товарищам в рассказе «После бала»: «Братцы, помилосердуйте. Братцы, помилосердуйте».

…Этот призыв к милосердию звучит и сейчас над нашими душами — и будет звучать всегда.

В. С.

Текст цитируется по сборнику статей автора «Вынести мертвеца из комнаты» (2019).

МАСТЕРСКАЯ ИНТЕРВЬЮ И БИОГРАФИЙ. ТЕМЫ ОБСУЖДАЮТСЯ. Письма и контакты через почту: na-sokrate@yandex.ru
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
НЕТРАДИЦИОННАЯ ЖИЗНЬ.ru
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: